Питейное настроение

Учитель словесности. Роман. Часть вторая

Питейное настроение

Демонические способности Бокассы довели старушку Зину до нервного истощения. Она громко грозилась прикрыть отлаженное производство, но… пенсии – кот наплакал и, хотя кошек у нее превеликое множество, – живность кормить надо, да и самой маслицем полакомиться вместе с Мурзиками. Бокасса пытался прорваться через дверь и тихо матерился, поэтому я не преминул сказать ему очередную гадость: «Бабе Зине приплачивать бы надо. Сахарный песочек нынче дорог». — «Я её выселю с занимаемой площади. Переведу в «бомжихи». — «А морда не треснет?» – я начинал сатанеть. — «Хамишь?» – вопросом на вопрос ответил Петухов. — «Иначе нельзя!» – поставил я точку. Больше не откланивались. От накатившей злобы, двухпудовую дверь Бокасса распахнул как буфетную створку. Надо же так не подфартить. На весь крещенный мир только одна такая сволочь – Бокасса. И этот гад попадается именно мне, и именно сейчас, чтобы испортить до конца и без того – наипаскуднейшее настроение. Абстинентный синдром подталкивал к продолжению процесса пития.

Дворник дядя Федя

Мы, кажется, в гараже отраву не допили.

Пусть надежда умрет последней. Ключи от гаража при мне. Путь до гаража недолог, а там и до стакана недалеко.

Хотя я абсолютно не прав – омерзительным опоссумом Бокассу не назовешь.

Если убрать мешки под глазами, да припудрить носик – вид у него представительный: высокий, худощавый, благородная седина по вискам и почти античный профиль.

Вылитый Грегори Пек в русском переводе.

Бокасса окончательно справился с дверью и пропал в, засранном им же, подъезде.

На лавочке отдыхал дворник дядя Федя.

– Доброе утро, дядя Федь! Устал прибирать наше дерьмо?

– Нога проклятая, Сашок. Всю ночь ноеть и ноеть, спасу нет.

– Так у тебя ж её нет?

– Вот поэтому и болить…

Дворник
Дворник

Из заднего кармана джинсов я вытащил скрученную пачку «Опала» и угостил дядю Федю «цивильной» сигареткой.

Недолго помолчали.

– Опять Бегемот пошел к Зинке. Доить, доить её. Она мне сказывала давече, что Петухов ей по ночам снится в сатанинском обличье. Охотно верю. Подобной сволоты свет белый не видел.

– Послушай, дядь Федь, ведь он же ни хрена не делает? Куда ваше начальство смотрит?

– Сам диву даюсь.

– К тебе-то он не пристает?

– Укоротил я его лет пять назад, с тех пор он со мной вообще не разговариваить. Да ну его в песью задницу! Что-то я сегодня Семеныча не видел, не заболел ли часом?

– Рано еще. Чанька его до шести не беспокоит.

– Да он всяко может выйтить. Может и вовсе часа в четыре, если не спится. Тебе пока этого не понять. Молод еще.

Я посмотрел на часы. 5. 41. Рано.

Дядя Федя рисовал палкой на песке кресты. Один.… Пятый… Седьмой…

– Уж не порешили ли жидулю нашего? – спросил он сам себя.

– Крыша у тебя съехала от одиночества. Как тетю Фису схоронил – совсем рехнулся. Жениться тебе надо. Вот баба Зина вдовствует второй десяток лет, чем не невеста? А, что касается Бориса Семеновича, так я только вчера у него двести пятьдесят перехватил до получки.

– Вчера взял, а сегодня отдавать будет некому!

Крестов на песке прибавилось.

Немного мистики

Нет, дядя Федя не в себе. Определенно. Трезвый. Тихий. Пришибленный. Вместо иерихонской трубы, отрепетированной в вечной борьбе с пацаньем – шепоток заговорщика. Словно и не рядом сидит, а где-то далеко-далеко, в других мирах.

– Не хрена ему делать на земле обетованной. А то – к родственникам? Какие в трещину родственники? Нет у него никого, и отродясь не было. Израильская Хадера. На погост теперь. Что делать-то? Пол четвертого. Амбалы. Каждый семь на восемь. И без вещичек. Гуляют, видите ли, оне… В такую-то рань?

– Постой! – оборвал я безумного старика. – Какие амбалы? И почему от Бориса Семеновича? Ты видел что-то, старик?

Взгляд, мельком брошенный на меня, был и впрямь шальной. Но это был не испуг.

Это был взгляд забитой хозяином Жучки, затаившейся под лавкой и мечтавший лишь о том, чтобы поскорее выползти, лизнуть хозяину руку и закончить этот кошмар.

Такая смертельная тоска, что я невольно вздрогнул.

Дядя Федя, однако, уже скользил вытянутой ногой с протезом по асфальту.

Мы жили в СССР
Мы жили в СССР

Долго вставал, опираясь обеим руками на палку, а, выпрямившись, снова ошалело глянул на меня, словно увидел впервые, и выплюнул отрывисто:

– Такой шоблой чаи распивать по ночам не ходят!

Мои неопохмеленные мозги отказывалась работать категорически.

Дядя Федя шел в свою каморку.

Точно, в прострации старик. И метлу оставил притуленной к спинке лавки.

Друг семьи

Застонала, с привизгиванием, родная дверь. Из темного прогала вынырнул Бокасса. В руках пакет. В пакете – оброк от бабы Зины. Фирменный первачок, отфильтрованный через активированный уголь.

Израильская Хадера?

Бред сивой кобылы и обезумевшего старика одновременно.

Никогда у дяди Бори никаких родственников не было.

Это я знаю точно. Мы ему вместо родственников и друзей.

Никогда и никто, мало-мальски похожий на сынов Сиона, у него не показывался. Рязанские – были. Кавказские – были. А вот, насчет иудеев – не припомню. Борис Семенович?

Да кому он понадобился на старости-то лет?

Соседушка родителей. Дружили они с незапамятных времен.

Соседом он стал лет десять назад. Квартиру эту приобрел незаконно. Без пяти минут мой крестный отец.

И, если бы не пятая графа в анкете Бориса Семеновича и папашкина упертость – так бы и случилось.

Обряд крещения

БС и мать уже уговорили меня за приличное угощение сходить вместе с ними в церковь и приобщиться к таинству крещения у знакомого служителя культа, отца Павла.

Несколько лет я упирался, мотивируя отказ атеистическим воспитанием, полученным от папашки коммуниста, но, искушенный разблюдовкой праздничного стола на одну персону, легко переметнулся в стан адептов православия.

Мама сходила и купила в церковной лавке освященный крестик из алюминия.

Все последующие действия заговорщиков были просчитаны до мелочей.

Все, кроме одной. У папашки на кафедре случился незапланированный скандал.

Первые курсы в зимнюю сессию девяностого года наотрез отказались сдавать исторические дисциплины по старым учебникам.

Новых летописей, как известно, еще не написали.

Папашка устал от идеологических разборок.

На марксистско-ленинскую платформу он взгромоздился задолго до войны и спрыгивать не собирался.

Он спрыгнул с трамвая, на нашей остановке, и появился в разгар религиозного экстаза матери.

Совершение таинства было намечено на полдень, когда отец Павел отпоет усопших.

Вместо запаха елея и святого обряда на нас обрушился гневный монолог убежденного материалиста со стажем.

Введение сына в крещеный мир откладывалось на неопределенный срок.

Мы жили в СССР
Мы жили в СССР

БС, на сей раз, браниться с папашкой не стал, но входной дверью хлопнул весьма убедительно.

Старый, больной еврей, да кому он нужен?

Перехваченные вчера у Семеныча «четвертаки», ни к чему хорошему не привели, хотя и не использовались по назначению.

Они принесли с собой главное – питейное настроение.

Лёнька Сомов упросил-таки меня отвести продукты мамане и теще на дачу.

Прибыли мы в Большую Андреевку за полночь, сбросили пакеты с пайкой для старушек около бани, забрали честно заработанный «магарыч» и немедленно отчалили обратно.

Предусмотрительный Лёха припрятал в моем гараже небольшой закусон и выпивку.

Часть первая,  часть третья

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Комментарии: