Тупиковая ситуация

Учитель словесности. Роман. Часть восьмая

В подъезде

Сережки те до сих пор в ушах Светки, хотя за  недолгий срок супружества  побывали и в ломбарде, и в закладе у местной процентщицы Симы. Сама Сима приходилась родной теткой нашей пивной Афродите. Ростовщица скоропостижно скончалась от инфаркта два года назад. С её больным сердцем никак нельзя было тащить на холке пятидесятикилограммовый мешок сахарного песка. Профессиональная жадность погубила Симу. Мужички подряжались за «чекушку» доставить добычу к двери квартиры. Сима сказала: «Нет!» и встретила господина Инфаркта между третьим и четвертым этажами. Клавка пошла в родню только крупногабаритностью. Чужая меркантильность по любому поводу вызывала в её душе брезгливость и безрадостные детские воспоминания, когда она, по вине тетушки, носила позорную кличку –  «Процентщица».

Безрадостный юбилей

Фиска закрутилась на кафельном полу лестничной площадки и оглушительно залаяла.

– Александр! Погуляй Фенечку! – покатилось с кухни. Следом за заветной фразой, покатилась по лестнице вниз и Фиска.

На втором этаже отдувался астматик Иван Иванович Круглов. Старик всю жизнь проработал на эмалевом производстве, заработал болезнь легких от ядовитых испарений. Недавно ему стукнуло семьдесят пять.

К собственному юбилею Иван Иванович наготовил разносолов, два месяца колдовал над фирменным  «первачом»: прогонял продукт через «Родничок», отстаивал с марганцовкой, ублажал травками.

Вынес попробовать на столик, потому что сам винцо не употреблял вовсе. После «бодяжной» водки «кругловка» прошла на «Ура!».

Самогон

Но, так случилось, что чествовать  юбиляра с эмалевого заводика никто не пожаловал. Про рядового старика, отдавшего половину жизни на покрытие эмалью кастрюль  и ночных ваз, начальство забыло. На банкете присутствовали  только соседи, дядя Федя, БС и я. Позже пожаловала мать с именинным пирогом. И всё!

– Бориса не видел сегодня? Обещался мне лекарство принести поутру, и не зашел. Непохоже на Семеныча, –  старик сдал окончательно, прижимает руку к больной груди.

Радостный лай внизу возвестил, что добрый человек открыл подъездную дверь. Фиска  выскочила погулять и повеселить публику.

– Иди-иди, сейчас твоя около бабушек нассыт, разговоров им на целый вечер хватит. Ладно, что еще про Митрича не прознали, –  Иван Иванович, еле сгибая непослушные колени, продолжил путь наверх.

Молчание — золото

Мама на кухне драила толченым красным кирпичом чугунные сковородки и утятницы. Эту процедуру она совершала регулярно, не признавая никаких новомодных чистящих средств.

– Что  нового в гаражах? Бориса Семеновича там не встретил?

– Все на месте! В Багдаде все спокойно! – говорить ей об убийстве сторожа не следует. Себе накладней. Зарекся раз и навсегда, ни в какие криминально-скандальные истории её не посвящать. Если это происходило нечаянно, то мать на неделю теряла душевное равновесие, брюзжала, выпестовала самые безумные детективные выкладки и, в конечном итоге, –  во всем оказывался, виноват именно я.

Женщина на кухне

Этакая антипанацея. Дело, обыкновенно, заканчивалось небольшим скандалом минут на пятнадцать, а после этого – «фатера» объявлялась на военном положении.

Тишина, изредка нарушаемая матушкиными вздохами, и невыносимая обстановка вокруг. Врагу не пожелаешь. Поэтому – молчание золото, а я мальчик – золотой.

– Все на месте, даже Анечкин мост не смыло.

– Огурцы кончились. Мог бы, и захватить в гараже. Всё ждешь, когда мать напомнит? Иван всегда сам заботился, не ждал напоминаний.

Соскучилась старушка в одиночестве.

Ничего не хотелось. Я завалился на тахту и погнал прочь тревожные мысли.

16 час. 45 мин. 05. 09. 1992 г.

«Gustav Bekker» зазвенел оглушительно и сразу заткнулся.

Я удивленно прислушался. Стучит. Значит я проспал шесть часов. На швейцарском циферблате без четверти пять.

Я восстал ото сна, поставил закатанный диск «The best of Animals» и возлег опять на продавленную тахту. Фиска запрыгнула следом и свернулась калачиком в ногах.

«Энимала» заканчивали «House of the rising sun», когда  дверь в мою комнату распахнулась.

На пороге мать в боевой стойке: руки сложены на груди, уголки губ опущены.

– Александр, зайди немедленно к Борису Семеновичу и возьми несколько огурцов для  рассольника. Они в зимнем холодильнике под окном, на кухне. Останетесь оба без обеда. Возьми ключи на всякий случай. Он что-то сегодня не появлялся и не звонил. Если его нет – погуляй с Чанькой. Да посмотри, есть ли у него в хлебнице черствый батон. Мне для котлет надо.

Доложить БС о разбомбленном гараже надо в любом случае.

Ключ от квартиры Семеныча на кухне, за дверью, на гвоздике. Дядя Боря – мужик с понятием, обязательно предложит что-нибудь обжигающее из своих запасов, поэтому я безропотно восстал с лежбища и направился на кухню.

Вот ненасытная утроба! По лестнице опять ползет Бокасса. Неугомонный змей, никак не нажрется!

– Здрасьте, Аким Иванович! Давно не виделись. Опять в «шиночек» спешим, бабу Зину доить? Неприлично. В таком возрасте и в альфонсах! – я не церемонился. Бокассе – Бокассовое.

Дверь БС через шесть шагов, в углу площадки. Нажимаю на кнопку «стаккато», как учили в музыкальной школе.

Чанька не лает. Видно Борис Семенович во дворе, фискино потомство выгуливает.

За доминошным столом

После принятого стакана «настойки пустырника» страсти вокруг убиенного Митрича разгорелись вновь. Трава за доминошным столом усеяна аптечными пузырьками.

– Сашк, «тенктурки» не примешь?

На столе батарея стограммовых пузырьков и стакан с черными подтеками на гранях.

– «Тенктурки» не приму, а чего-нибудь существенного, с нашим нижайшим удовольствием, – ответил я и тут же был поздравлен пол стаканчиком красного вина «Десертное».

Домино во дворе

Выпил. Бодяга. Осьмушку зеленого яблока в рот.

– Семеныча никто не видел?

– Со вчерашнего дня.

«Нормальные люди в четыре утра чаи распивать не ходят!»

Дверь распахнул с наскока. Первый этаж. Второй. Наш.

Ключ не проворачивается в скважине. Толкнул дверь –   ни хрена.

Чердак. Крыша. Пожарная лестница, испытанная с малолетства.

Балкон БС немного дальше протянутой руки. Руки дрожат, бля! На месте. Всё!

Пульс 120, как у ребенка.

Балконная дверь распахнута. Зал.

Вытянув вперед руки, на меня из глубины комнаты выбегает здоровенный амбал.

Шаг в сторону. Подножка. Голова детины влетает в радиатор батареи центрального отопления.

Всё!

Зал пуст. Спальня. Кухня. Ванная комната. Конец забега.

Всем всё сразу

Голова БС в переполненной ванне. Вода перемешана с кровью.

Сижу на унитазе.

Да что же это?

В голове моей опилки!

Горло соседа распахано от уха до уха. Видел я уже такие художества, когда служил в Чуркестане.

Боже мой. Борис Семенович, дядя Боря! Родной ты наш, за что?

И тут я плюхнулся опять на рундук и заплакал навзрыд, как плакал только маленьким над, упавшим с крыши, голубенком. Птенчик махал голыми крыльями и пытался встать на розовые лапки, а лапки складывались пополам, как перочинный ножик и, тогда он опрокидывался на спину, вытягивал шею и колотил по земле голыми крылышками.

Мужик в печали

Я не плакал, теряя друзей. Я не плакал на похоронах отца. А сейчас я рыдал, как мальчишка, и растирал сопли по щекам.

В зале с грохотом упал стул.

Подранок пытался встать, опираясь одной рукой о пол. Другая зажимала кровавый лоб. Он уже встал на колени и зажал лицо обеими руками. Стонет по-бабьи, не визгливо, а как будто, причитая. Но это не причитания – это матерок в мой адрес. Кровищи вокруг – море разливанное. Наипервейший кандидат  в почетные доноры.

Поднимаю стул и придвигаю его к столу со следующим расчетом  –   если амбал очухается и бросится опять на меня, я всегда успею отфутболить его аж до письменного стола в углу комнаты.

Такого убийственного нокаута  от острой секции чугунного радиатора не выдержит и Майк Тайсон. Весу в незваном госте за центнер, а формула кинетической энергии не изменилась за века. «m» на «V» в квадрате, пополам.

Прикидываю –   пока эта туша не восстала из руин и не надавала мне по вые, её надо надежно зафиксировать. Иначе –   хрен их знает, этих «качков», может он цепи на холке рвет. Ничего подходящего вокруг не видно. Придется провести небольшой наркоз, глубокую анестезию.

Ботинки на мне легонькие, почти сандалии. Такими сразу не отключить, а если не стреножить ему лапы, он до моей глотки все рано доберется.

Старинные канделябры на пианино – лучший выключатель. С этими мыслями я беру в руки полуобнаженную наяду из бронзы и придвигаю стул поближе.

Тупиковая ситуация: качающийся «мэн» с окровавленным лицом – нужен мне, чтобы перед смертью его допросить с пристрастием, а маме немедленно нужны соленые огурцы для рассольника, который так любит БС и, который он уже никогда не попробует. Милиции нужен труп Бориса Семеновича Финкельштейна для увеличения отчетности о городском криминале.

И всё всем нужно сразу, одновременно.

Часть седьмаячасть девятая

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Комментарии: