Убежище под трубой

Учитель словесности. Роман. Часть пятнадцатая

11 час. 30 мин.  07. 09. 1992 г. Городской Шанхай

Саньк, дай на красненькое! – стандартно приветствовал меня Вован. Я вложил в протянутую руку сто с «Володей» без кепки. – Мы в расчете на ближайшую неделю! Костик где? – Смазал, велел только тебе одному сказать. У нас он с Танькой, на «фазенде». Стучать  паролем. Один раз. Перерыв. Два раза. Перерыв. Три раза. Такой пароль придумали. – Как у Клавдеи пивцо? – Как всегда, без примесей, свежак. Борис полтора часа назад заправил. Мы приняли холодненького по 0.7, без добавок, и пошли через Анечкин мост. Сразу за гаражами начинался «Шанхай». Нагромождение разномастных сарайчиков, слепленных из подручных и краденых материалов. Большей частью – краденых. Рекламные щиты, листовое железо, доски, горбыль, всего строительного хлама  и не перечесть. Особым шиком были асбестовые трубы для «буржуек». Чем выше труба, тем больше почета хозяину.

Лабиринты «Шанхая»

Труба Вована уступала по высоте только заводской.

Вован, под покровительством Клавдии, из дистрофика за два года превратился в пухленького коротышку, но, относительной стабильностью в судьбе, среди «бомжей» соседей не кичился и барскую спесь не проявлял. Татьяна же и вовсе была со всеми обитателями «самостроя» запанибрата. К ней постоянно ходили одалживаться по-соседски, все больше – продуктами.

Лабиринты «Шанхая» привели нас к узенькой, в полтора шага шириной, улочке и уперли в дверь Вована. Знаменитая труба служила только маячком, поскольку по прямой пробраться к засыпушке было невозможно.

Специфика строительства.

О том, где он её спёр и, главное, как доставил и установил,  история умалчивала.

Молчал Вован, молчала и Татьяна.

Мы шли к Костику не с пустыми руками. У Клавдии разжились любимым вином Костика «Анапа» и парой больших помидор.

Из трубы, где-то под облаками, струился жиденький сизый дымок.

Костик на месте.

Раз. Два. Три. Костик, выходи!

– Сашок, это ты? – в щель двери настороженно взирал на нас румянцевский глаз. –  Я щас!

За сим последовало щелканье пяти задвижек.

Костик, щурясь на осеннее солнце, показался на пороге.

– С кем ты?

– Приятель мой. Свой человек.

– Входите, –  успокоился Константин.

Также старательно и шумно он задвинул все засовы.

– Приходили они. Меня искали. Не признали только. Это я их вычислил сразу. Под прожектором-то хорошо видно, а глаз у меня набитый, сам знаешь. Решил отсидеться у Вована, на дне. Жрать нечего, зато журналов –   завались!

Старые журналы

В самом деле, весь угол был завален полусгнившими связками журналов, газет и картонок. Вся эта груда издавала ужасающий смрад старья, плесени и помоев.

Приемные пункты с книжными талонами упразднили, но запасливый Вован, помня золотые денечки, когда за один талон книголюбы давали червонец, с накопленным богатством расставаться не спешил.

– Вот! – Костик радушно указал на две табуретки. – Присаживайтесь.

– Описал бы ты злодеев, –  начал я, –  учили же вас в ментовской школе составлять словесные портреты.

– Наплевать на портреты. Я тебе их обрисую в лучшем виде. Это у вас «Анапа»?

Бутылку Константин приметил сразу, но, наученный собутыльниками раньше времени к чужой пайке нос не совать, благовоспитанно молчал целых три минуты.

– Это тебе, гостинец! – протянул я бутылку.

– Я тебя помню, –  заявил, вдруг, Костик, глядя на Виктора.

– Я тебя тоже вспомнил.

– Эх, и гонял же я вашего брата, –  Румянцев мечтательно закатил глаза, –  приятно вспомнить.

– Ты лучше вспомни этих шакалов! – сказал я.

– Что вспоминать? Как перед глазами. Этот самый Ханин росту под 180, кудрявый, рыжий.

Характерная деталь: постоянно головой кивает, словно кепка сваливается. Остальная шобла –  по стандарту. «Адидасы». Черепа у всех коротко стриженные. У одного на харе шрам, на левой щеке, как от ножа. А у другого брови срослись. Дай угощусь!

Словесные портреты

Костик угощался, воткнув пузырь перпендикулярно глотке. Стаканов экс-участковый не признавал.

Буль-буль-буль! Половина «бомбы» исчезла. Незаметно пропала и одна помидорина.

Профессионально работает, –  с уважением сказал Витек. – Везде, говорят, нужен профессионализм, даже в питие.

– Третий – полный облом! Здоровяк и харя на бульдога похожа. Полная копия. Но –  молодой. Это видно, движения суетливые, как у пацана, играющего в футбол без понятия.

Мы с Виктором переглянулись. Наш.

– Четвертый только харю и ногу из машины выставил. Морда – ничего особенного, но каблучищи на ботинках. На бабах таких не встретишь.

– Толково, –   сказал я. –  Долго будешь здесь отлеживаться?

– Как Бог расположит.

– Приходили к Клавке они же?

– Один только, у которого бровь одна, но длинная.

– Ты уверен, что они именно тебя искали?

– Не совсем, но насрал я полные штаны. Лучше перестраховаться.

– Ты остальных раньше видел?

– Остальных не видел, а вот того, ночного, со шрамом, точно раньше встречал. Ему лет тридцать, не больше.

– Сейчас, конечно, не упомнишь?

– Бестолковка не соображает, может быть потом.

– Что народ гутарит про Бориса Семеновича и Митрича?

– Разное. Кто во что горазд. Сам знаешь.

– А кто и во что горазд?

– Много…Борис Семенович чуть ли глава автомобильной мафии российского масштаба, а Митрич у него на побегушках.

– Херня какая-то.

– Не скажи. Откуда у Семеныча полный гараж новых запчастей? Только для танка нет, а так – всё, что только душа пожелает. Раздаёт даром – значит много. А раз много – значит, деньги есть и немалые. Ты вот что-нибудь для своего «жигуля» отдашь задарма? Хуюшки?  То-то же! Пошлешь куда подальше –  и вся недолга! А у него еще на пять машин железяк хватит. Отсюда вывод напрашивается: не простой он человек! Зря убивать не будут.

– Понесло после литры выпитой, –   раздраженно сказал я. – Ты мне вот что лучше поведай: когда ты в укрытии спасался, никаких разговоров они не вели между собой?

– Нет, зашли в сторожку и через пять минут уже гонялись за мной всей командой. Бумажку взяли. Адресок видно. Может статься так, что именно Семеныча адресок и вынесли. А больше ни-ни!

– Докушивай «Анапу», Костик.

Анапа крепкое

Костик докушал. Сначала вино, потом проглотил и помидорину.

Я выдал ему расходные триста.

– Шурик, –  расцвел тот, –   я весь ваш!

– Не высовывайся отсюда. Сам в сельпо не бегай, дождись ребят. Пусть Вован и сбегает до Клавдии. Я ему потом  передачку для тебя  привезу.

14 час. 25 мин. 07. 09. 1992 г.

Самая старая улица города, Добролюбовка, была недавно закрыта для транспорта.

Арбат в провинциальном масштабе. И, точно так же, как в Москве или Парижском Монмартре,  улочку оккупировали народные умельцы: художники, гончары, мелко оптовики и просто торговцы всем, что только в голову взбредёт.

Тут можно приобрести недорого поделку «самородка»: лепнину в дымковском стиле, а можно  антиквариат –  тульский самовар, позеленевший от долгого заточения в деревенском чулане.

– Подожди, Витек, не показывай мне Зинкиного ухажера, я попробую догадаться сам. Говорила же она, что у него дар божий. А божий дар видно невооруженным взглядом! Побродим вдоль рядов, поглядим, а там и до Алексея-мученника доберемся.

– Зря ты так, парень на самом деле ни за что четверть жизни в тюрьме провел, –   обиделся Витек.

Художники на улице

Я деликатно промолчал.

Прошли раз, другой. Кроме необычно распятого Христа, нависающего над землей прямо из облаков, никакие картины не приглянулись. А, когда подошли поближе к Христу, то рядом, на асфальте, лежали неольшие полотна, размером с том Советской энциклопедии.

Поразительно! Нечто среднее между Павлом Филоновым и народным лубком. Получалась неописуемая мешанина и, именно это, –  создавало свой, неповторимый колорит.

– Что стоят вот эти? – я провел рукой под Христом.

Автор меня не замечал и отделался бессвязным: « А почему бы им и не стоить?», глаза же художника направлены на Виктора.

– Вы – Леонид! – утвердительно сообщил я.

– Точно, я –   Алексей, а ты, с Виктором, пришёл  пытать меня по уголовным делам. Зинаида уже звонила и предупредила о вашем визите

– Я вас нашел сам, –  сказал я.

– Польщен. Тяжело выбирать?

– Я сразу увидел среди пейзажиков вашего Христа. Выделяется. Филоновская школа?

– Не школа. Его же, как художника, поздно признали. В свое время я увидел репродукции и заболел Филоновым. Это все написано между двумя ходками.

– Ходками куда?

– В места не столь отдаленные…

– Тринадцать лет ни за что? – я сконфузился, но старался виду не подать. Со стороны, наверно, получалось не очень. –  С ума сойти! За эти картины?

– И за эти тоже. Вообще-то я не знаю, что вы хотите от меня узнать. Я не пахан, а только приближенный. За годы на нарах я, как говорили в совковые времена, приобрел смежную профессию. И должен без хвастовства сказать, что достиг в ней известного мастерства..

– Роспись по телам ЗК?

– Именно. Вот слух обо мне и прошел по всем зонам. Паханы, и те просили, иногда, подкрасить дряхлое тело. Человеческая кожа  –  замечательный холст.

– Вы заняты сейчас?

– Картинки свои продаю – это мой хлеб. Больше я делать ничего не умею, продавать и то путём, не могу. Дилер из меня – бяковый!

– А может, устроим сегодня выходной?

– Я-то устрою, ничего сложного, да вот желудки: мой и мамин, не хотят.

– А мы их набьем.

– Хотел бы я знать чем? Вот продам картинку, тогда и потешусь. На халяву не привык!

– Да брось ты, Лешк! Поехали с нами. Это ничего, что я на «ты»?

– Я сам хотел это предложить.

Полгода прошло с тех пор, как закончились карточные очереди. Прилавки продмагов ломились от импортного ширпотреба. Бирки с ценами доводили голодный народ до нервных обмороков. Первый же гастроном отнял у нас около двух тысяч. Вся снедь была аккуратно упакована в коробку из-под водки «Распутин». Пузыри с «горячительным» и «минералкой» Витек нес самостоятельно.

Часть четырнадцатая, часть шестнадцатая

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Комментарии: