Учитель словесности. Роман

Часть первая

Начинаю публикацию глав незаконченного романа моего лучшего друга Джакоба. Так он называл себя сам. К сожалению, Сергей Андрианов умер десять лет назад.

Учитель05 ч. 30 мин. 05. 09.1992 г. Допотопная дверь подъезда истерически визжала усталыми петлями более полувека. Для нашей семьи, она скрипела с тех самых пор, когда папашка, реабилитированный по всем пунктам печально знаменитой статьи 58, нежданно-негаданно получил в ректорате ордер на дополнительный уют. Дом строили до войны, с вселенским размахом и архитектурными капризами в виде башенок на крыше и вычурной лепнины на фасаде. Городские зодчие, творившие в эпоху массового монументализма, нарушили все каноны архитектоники и врезали в метровые стены подобающие им дубовые двери. Распахнуть же  голосистую двухпудовую громадину ни малышам, ни старушкам было не под силу. Немощные бабушки смиренно ждали у входа появления дееспособного благодетеля. Малыши, к коим тридцать лет назад принадлежал и я, – прибегали к хитростям: зловредная дверь открывалась либо с наскока, либо при помощи технических средств.

Ужасная дверь

Тщетные попытки активистов двора управиться самостоятельно со строптивыми дверями – успехов не имели, а щедро смазанные петли обретали омерзительно визгливое звучание и вопили совершенно невыносимо.

Ужасная дверь
Ужасная дверь

Поменять же горластые шарниры на немые, пенсионеры, растерявшие былую удаль на тернистых дорогах жизни, не могли физически.

Всё возвращалось к старому укладу: двери распевали пронзительные трели, старушки  смиренно ждали спасителя, дворовые мальчишки таранили неприступные ворота воображаемого замка.

С юношеского возраста подъездные створки распахивались отработанным пинком по нижней перекладине.

Это, в свою очередь, отшлифовывало технику пушечного удара по воротам будущих соперников и экономило уйму времени.

Дверь распахивалась, походя, мимолетом. Молодежь её просто не замечала.

Пьяней вина

Управдом не просыхал от пьянства лет пятнадцать, но, почему-то оставался  при должности и никак не хотел замечать немой крик в глазах  бабушек-квартиросъемщиц.

Уборщица, последние пять лет, приходила  по разу в год, хотя тоже числилась в штатном расписании ЖЭК, как и гуляка-управдом.

ЖЭК
ЖЭК

Дом наш не принадлежал местному эмалевому заводику, а числился на балансе города, поэтому правдоискателям приходилось пересекать весь Приокск с запада на восток, до самого Кремля, записываться на приём к чинушам и с тоской видеть, как коллективный вопль о справедливости исчезал бесследно в кипе подобных жалоб.

Самые крутые и закаленные в коммунальных разборках квартиросъемщики однажды досидели в предбаннике до самого председателя горсовета, обложили его упреками и ослепили военными трудовыми наградами.

В ответ на общий стон, они привезли соседям клятвенное обещание главного начальника разобраться со строптивой дверью, гнилой крышей и нерадивым управдомом, а также провести декоративный ремонт фасада.

Десять лет тому назад

Тому минуло лет десять. Жители пятого этажа в ненастные дни подставляли тазики и ведра под небесные слезы.  Дверь, по-прежнему, стояла насмерть.

Подъезды провоняли испражнениями двуногих тварей и их меньших братьев.

Из заколоченных наглухо подвалов несло фекалиями.

Управдом же ежедневно напивался «вусмерть».

Управдом
Управдом

Все становилось на круги своя: «домовой» ходил по двору «на автопилоте» и не реагировал не только на устные упреки ответственных квартиросъемщиков, но и, вообще, с реальным миром  не контактировал.

Старожилы повымирали, прописав перед смертью родственников. Те, в свою очередь, своих  родственников – и пошло-поехало, дом из элитного превратился в семейное общежитие, населенное самой разношерстной публикой.

Каждый день со мной здоровались незнакомые люди. Как в деревне.

Я кивал всем, даже новым собакам.

Подрастающее поколение спешило увековечить память о  собственных деяниях на стенах.

Сексуальный ликбез юные жители подъезда получали сразу, едва научившись читать.

Рисунки сопровождались соответствующей текстурой, и становилось понятно, что маменькины байки про аистов и капусту – сплошная брехня.

Fuck всех!

Раз в десять лет жилконтора затирала и замазывала вернисаж, что, отнюдь, не мешало творческой молодежи вновь брать в руки кисти и гвозди, дабы пройтись по свежезагрунтованной штукатурке с собственным взглядом на интимную жизнь подруг и приятелей. О новых политических веяниях в стране летописцы тоже не забывали.

Последняя грунтовка силами коммунальщиков производилась года три назад, но на новой экспозиции свободного места уже не было, а самый стойкий сюжет, выцарапанный в незапамятные времена на первом этаже, хотя и был лоялен до неприличия, но тоже  пропал под напором  прогрессивного краскопульта.

«Слава  Мудрому Ворошилову!» утонула в густых брызгах: «Оттянемся!  Братовья!»

Слава  Ворошилову!
Слава Ворошилову!

Перед дверью я успел выхватить последнее поступление в художественный фонд: «Fuck всех!» и поддал из последних сил по нижней перекладине.

Следом за родным скрежетом петель до меня докатился совершенно незнакомый болезненный стон.

Передо мной, держась рукой за ушибленное плечо и беспардонно матерясь, злобно причитал наш неуловимый управдом и внештатный пиит «жэковской» стенгазеты  «За культуру быта» Аким Иванович Петухов собственной персоной.

С детства ненавистное всем мальчишкам лицо, скомкалось в гримасу и шипело.

Жан Бокасса — людоед

– Пардон! – приветствовал я страдальца. – Здрасьте! Я вас не сильно ушиб?

Петухов, он же –  «Мироед»,  «Душегуб», «Людоед» и прочая, и прочая, после опубликованной в советской печати статьи о центральноафриканском царьке, сожравшем всех своих министров под соусом и без, единодушно нареченный –  Бокассой, испепелял меня ненавидящим взглядом.

Морда  у Душегуба окончательно раскалилась, как лицо кочегара перед открытой топкой.

Бокасса – самый кровожадный мизантроп в нашем городе.

Петухова ненавидели все, даже дворовые собаки.

Бокассса
Бокассса

– Куда прешь? Смотреть надо! – возмутился он.

– Я же говорил сто раз, что из-за застарелого скрипа  ничего не слышно.

Бокасса молчал и потел. Он хотел откушать меня без соуса. Сырьём.

На том и расшаркались.

Топает он, естественно, к бабе Зине, дабы властью, данной ему жилуправлением  предупредить её о незаконности самогоноварения и не забыть, по уходу, прихватить литровочку.

Баба Зина –  общая любимица двора, одна из немногих оставшихся старожилов, добрая и бескорыстная  сиделка при всех, упорно продолжала жить в эпохе развитого социализма и наотрез отказывалась верить нам, что её перегонка и дальнейшая абсорбция – просто мелкий бизнес и, что её бутлегерство сегодня никак не наказуемо.

Что нужно послать Бокассу к «бебене фене» или брать с него плату по установленной таксе. Рынок на дворе.

Участкового же баба Зина боялась больше Антихриста.

Часть вторая

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Комментарии: