Продолжение послания с того света

Учитель словесности. Роман. Часть двадцать пятая

Барак

* * * * * *

Снимали мы крошечную комнатенку на двоих. Хозяйка, затравленная местным участковым, даже обед подавала нам на тюремный лад, через квадратное отверстие в двери. В собственный дом она не заходила. Мы не обижались. Всем понятно, что знакомство с врагом народа и уголовником не самая лучшая рекомендация для властей. Что общего, спросишь ты?  Всё! Когда живешь отшельником, когда враждебно настроенная толпа не даёт общаться даже с продавщицей местного сельпо, когда ты « пария» среди недалеких людей, поневоле тянешься к кому угодно, лишь бы излить душу терпеливому слушателю и в ответ услышать радостные и понятные слова. Так произошло и с нами.

Родственные души

Помнишь гениальный рассказ О.Генри «Родственные души»?

У нас произошло нечто подобное. Только вместо ревматизма – тоска и одиночество среди людей. Враг народа по тюремному табелю о рангах – пыль, ничто, хуже «петуха».

Веня, не смотря на молодость, был в большом авторитете. Неведомыми мне путями к нам приносили богатые продуктовые посылки. Приезжали люди, покупали местное начальство и несколько дней гостили у нас, обсуждая с Веней сомнительные предприятия.

В такие дни я всегда норовил отправиться на охоту или, вообще, отправлялся жить в баню. После второго года Веня представлял меня своим ходокам, как ближайшего и лучшего друга и, тем не менее, я сторонился непонятных мне людей. Веня не роптал. Меньше будешь знать – лучше будешь спать! Это его любимая фраза.

Странно получается, не правда ли, сын?

Блестяще образованный, необыкновенно начитанный, изъясняющийся на трех европейских языках (любимый – французский) и, вдруг – обыкновенный уголовник. В те годы в тюрьмах сидели не только «потрошители». Это я точно уяснил для себя и, с тех пор «зеки» ничего, кроме жалости у меня не вызывали.

Исправительная колония

* * * * * *

Тюремные университеты

За три вместе проведенных года я, благодаря энциклопедическим познаниям Вениамина, прошел такие университеты, каких не проходил за всю свою прежнюю жизнь.

А что касается жизненной стези, которую избрал для себя Вениамин – это его судьба. Но я точно знаю, что не было в стране места для применения острого аналитического ума, а могучий интеллект, как и великий талант, гарантируют беспокойную жизнь до самой могилы.

Время такое сволочное. Дорога только собственная шкура и единственная забота грызет и денно, и нощно: «Как уцелеть и не сгинуть в этой гигантской мясорубке»?

Люди вступали в войну с собственной совестью, в которой совесть всегда терпела сокрушительное поражение. А контрибуцию победившая сторона всегда требовала только одну – предательство. Предай отца и мать, предай брата и друга! И только тогда тебе будет позволено жить в этой стране, не жить, но – пресмыкаться. В противном случае всё: десять лет без права переписки. Сейчас ты знаешь, что это такое. А в ту пору мы искренне думали, что это особое наказание. И невдомёк, что писать уже давно некому и не от кого получить ответ.

Он умел ценить чужую преданность идее и никогда не вступал в полемику из-за моей принадлежности к адептам коммунизма.

«Ты веришь в партию, я – в Бога. Решит наш спор только время. Не будем портить друг другу кровь! Эти две темы объявляются запретными! Будем соблюдать душевное равновесие»!

Мне пришлось только согласиться. Больше мы опасных тем ни касались никогда в течение сорока с лишним лет. Так и жили.

Учителем Веня оказался замечательным: терпеливым и требовательным.

С местным участковым у Вениамина сложились странные отношения. Я понимал, что милиционеру, поставленному надзирать за «лишенцами», была оказана большая услуга, за которую тот смотрел сквозь пальцы на приезжих гостей, подозрительного поведения. Давал охотничье ружьё с патронташем, набитым патронами 12 калибра и оказывал массу мелких услуг, без которых жизнь в изгнании была бы невыносимой.

Стрелок из меня – аховый! Веня же, на глухарином току обязательно укладывал двух, а то и трёх косачей.

Так, за познанием новой для меня людской философии и поразительными откровениями Вениамина, пролетели три года.

После ссылки (мой срок заканчивался на 3 месяца раньше Венькиного), мне запретили проживать в больших городах. Я приехал в город своего детства и остался в нем навсегда.

Вениамин показался только через полтора года, хотя письма до этого писал исправно (одно в месяц обязательно) и по почтовым штемпелям на конвертах я мог проследить его перемещение по Союзу.

Чужая жена

Приехал он с ослепительной женщиной по имени Зоя. Они сняли комнату в соседнем подъезде. Жил я в ту пору на Артельной. Квартировался у четы пенсионеров. Владимир Иванович раньше сам работал в нашем институте. Преподавал точные науки, теперь и не припомню какие. Они были очень рады, когда на постой к ним попросился коллега.

В ту пору я вел кафедру Истории Партии.

В Зою я влюбился сразу и на всю жизнь.

Жизнь потекла размеренно, по накатанному пути: кафедра, ужин у Вени с Зоей.

Я поднатужился и выпустил монографию. Скромный гонорар поделили поровну с Веней. Он не роптал и не отказывался. Денег не хватало, а Зоя уже была беременна. Тобой.

Теперь я подхожу к самому главному.

Александр, мы сорок лет скрывали от тебя, прости нас за это.

Твой отец – Вениамин Аркадьевич Шварц. Ты родился осенью 52 года вне законного брака, что, впоследствии очень помогло избавить тебя и Зою от, нависшей над вашими головами, опасности.

Тебе шел седьмой месяц. За неделю до смерти Сталина, 27 февраля 53 года ко мне ночью пришли Зоя с тобой на руках и растревоженный Вениамин. Таким я его еще не видел.

Все страшно взволнованные и суетливые. Просто, потерянные лица.

«Ваньк, – сказал тогда Вениамин. – Судьбы Зойки и Сашки в твоих руках».

Потом был долгий ночной разговор с полной пепельницей окурков и опорожненными бутылками. Об этом он пишет сам. Вон, сидит, строчит в моем кабинете. Том 28.

Держись ближе к отцу, сын. Теперь он откроется, хотя всю жизнь знал о каждом твоем шаге, начиная с первого. У него твоих фотографий огромный ящик. Сначала посылали мы, а потом, когда он приехал в наш город и купил квартиру у соседей за большие деньги, он фотографировал тебя сам. Надеюсь, ты помнишь Софроновых, что жили в этой квартире? Денег, вырученных за неё, им хватит жить безбедно всю жизнь, да и детям останется.

Он никогда не претендовал на тебя и Зою, хотя я видел, как ему мучительно больно находиться и рядом, и в бесконечной дали от вас одновременно.

Уговор, заключенный в далеком 53-м, мы оба выполнили по всем пунктам.

Замечательный у тебя отец, Саш.

Я люблю Зою, люблю тебя и люблю Веньку. Больше у меня никого нет.

Затеял эту писанину я, и заставил присоединиться Веню – тоже я. Со здоровьем нелады, а поэтому надо успеть выговориться.

Помнишь, я брал твой паспорт, якобы для новой прописки?

Прописан ты, с тех пор, в квартире отца, Вениамина. Это мы исправили 9 на 8.

Придется переделать «хвостик».

Живите долго, мои хорошие!

Отец Иван.

21 сентября 91 года».

(Продолжение следует)

Часть двадцать четвертая, часть двадцать шестая

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.